Один в поле... кто?

Много-много лет назад в театре Русской драмы Джанет Алибековна Селимова поставила спектакль "Мамаша Кураж"

В финале на сцену по очереди выходили все действующие лица и задавали один и тот же вопрос: "А что я мог сделать один?"

(Кстати, у Брехта ничего подобного нет, там наоборот - героиня говорит, что и одна управиться)

В результате на сцене оказывалась толпа персонажей, которые начинали маршировать и скандировать " а что я мог сделать один".

И тут раздавался барабан немой Катрин, которая СМОГЛА, она предупредила город о нападении.

Ну не могу не вспомнить нежно любимых Стругацких:

    — И я так полагаю, что приспособимся. Я полагаю, главное — никого не трогай, и тебя не тронут, а?

    Румата покачал головой.

    — Ну нет, — сказал он. — Кто не трогает, тех больше всего и режут.

    — И то верно, — вздохнул кузнец. — Да только куда денешься… Один ведь, как перст, да восемь сопляков за штаны держатся. Эх, мать честная, хоть бы моего мастера прирезали! Он у серых в офицерах был. Как вы полагаете, благородный дон, могли его прирезать? Я ему пять золотых задолжал.

    — Не знаю, — сказал Румата. — Возможно, и прирезали. Ты лучше вот о чем подумай, кузнец. Ты один, как перст, да таких перстов вас в городе тысяч десять.

Так вот, это я всё к чему: сегодня прочитала отрывок из воспоминаний Софьи Станиславовны Пилявской, последней Народной артистки СССР, и ахнула - оказывается "было можно", было можно спасти. Да в героях не один человек, но не испугались.

Мемуары Софьи Пилявской вышли несколько лет назад и остались незамеченными — она жила уединенно, много лет назад оставив сцену и тетушка в «Покровских воротах» стала ее последней ролью.
Между тем была она человеком с глубочайшим чувством собственного достоинства — о прочих ее качествах, включая редчайшую красоту, писать можно долго.
Эпизод, о котором она написала в своих мемуарах, случился в конце 1941, когда она в составе МХАТа была в эвакуации в Саратове:

Однажды Ливанов, Петкер и мой муж почему-то попали на товарную железнодорожную станцию Саратов-2. На дальних путях из теплушек выгружали заключенных. Было их много, а охраны — только двое красноармейцев. И вдруг наши узнали в этой толпе Николая Робертовича Эрдмана и поэта Михаила Вольпина. Были они оборваны, Эрдман сильно хромал, а Миша его поддерживал. И получилось так, что наши незаметно их увели. Когда добрались до гостиницы, их укрыли в душевой. Выпросив у Бутюгина дров и разрешения согреть воду, их долго мыли, все, что на них было, сожгли в этой же топке, а мы с Лизой в это время собирали одежду. Дело осложнялось тем, что у Эрдмана на ноге было сильное нагноение, ему, как могли, перевязали ногу и привели растерянных «гостей» в наш номер. Мы постарались их накормить чем Бог послал, а Ливанов, Дорохин и Петкер пошли к Москвину и рассказали ему всю правду.

Иван Михайлович Москвин — этот уникальный человек — решил так: он пойдет к командующему Саратовским военным соединением, расскажет правду и попросит помощи и врачебной консультации для Эрдмана. Москвин не испугался, не рассердился и тут же отправился на это рискованное по тем временам дело, а наши гости, все еще растерянные, ожидали решения своей участи. Мы пока никому ничего не рассказывали, узнал только Дмитриев, пришедший, как всегда, в перерыве между работой.

Ждали мы долго, наконец Иван Михайлович явился. Он приехал в военной машине и, передав мужу какой-то документ, сказал: «Вези его в госпиталь и сразу обратно». Как Ивану Михайловичу удалось совершить это чудо, он не рассказал, а приказал готовить грандиозный концерт. Все, что только можно. Уже к концу дня муж привез Эрдмана, ему прочистили рану, сделали перевязку, дали пару костылей и инструкции на первые дни. Потом его не раз возили к врачам. Решено было так: Вольпина забирает к себе Дмитриев. Эрдман ночевать будет «валетом» на одной кровати с Ливановым, а кормиться у нас. Таким образом, во время еды больная нога Эрдмана покоилась на моем табурете. Скоро история эта без подробностей стала известна. Концерт для военного начальства был действительно грандиозным — сделали все, что могли. Потом состоялся банкет с обильной едой и питьем. Уж не помню, были ли на нем наши «гости».Близился Новый, 1942 год.

Приглашены были Тархановы, Подгорные, Петкер, Ливанов и, конечно, Эрдман — уже на обеих ногах.
Появление Подгорных — он в смокинге, она в черном длинном панбархате и в бриллиантах, на фоне «елки» со свечами и торжественного стола с шампанским, вермутом, московской водкой и нашими «яствами» — усилило эффект.
Была уже поздняя ночь, когда в дверь постучали. Вошел военный и громко спросил: «Эрдман и Вольпин здесь?» Наступила мертвая тишина. Они ответили: «Да. Это мы». И военный, видя наши лица, так же громко сказал: «Да вы не пугайтесь, их приглашают в ансамбль НКВД как авторов».
Тут уж все кинулись обнимать этого военного. Мужчины побежали за своим «горючим» и стали поить посланца и чем-то кормить. На всех гитарах был сыгран туш и даже кричали «ура», а наши герои были радостно возбуждены — начиналась их законная жизнь. Вот такие сюрпризы преподносила тогда судьба.

 

ссылка на источник