В горшках у Татьяны — фиалки и каланхоэ

В горшках у Татьяны — фиалки и каланхоэ, завал у Татьяны — с восьми до восьми работа. Привычно живёт в состоянии непокоя, причём перманентно пытается вспомнить что-то.
И кажется Тане: припомнится ей — и сразу мир чудом наладится, сбудется, повернется. В прекрасную новую вступит Татьяна фазу уверенной, твёрдой походкой первопроходца.
В мечту, где уже ни начальников, ни дедлайна. Закаты ложатся на плечи как эполеты. Там только торговец шелками, круизный лайнер, большой самолёт, белоснежный песок и лето. В кафе под ансамбль, вокально-инструментальный, играющий джаз или круче того, фламенко, танцует Татьяна, счастливая нереально. А утром на светлой террасе пьет кофе с пенкой. Туземное небо, черешня на круглом блюде.
Реальность опять возвращает Татьяну в слякоть. Татьяну качает вагоном: живут же люди.
Ей хочется плакать, увы, неприлично плакать, раз взрослая тетя. Возможно, ей даже нечем. Давно в организме иссякли запасы соли.
Татьяна в метро. На неё наступает вечер, как войско, учитель тоски, воспитатель боли.
Хотя у Татьяны такое в любые даты. В пакете лежит "Егермейстер" и апельсины. Престранное чувство, что надо бежать куда-то, и письма писать адресату пером гусиным. На бал обязательно, с кучером выпить водки. Прогулку по Летнему саду — хорош на диво.
Татьяна, не дрогнув рукой, удаляет фотки. Пустое, сударыня, полно, смотреть противно на фотки с тусовки, на фотки о первом снеге. А здесь она слишком курносая — вот проклятье.
Татьяна выходит на площадь, а там Онегин: держите, Татьяна, свой мячик и не теряйте. Красиво вдали возвышаются синагога, дацан и Исаакий. Здесь богу до сердца близко. На жёлтом трамвае кондуктором едет Гоголь, частушки спивает на русском и украинском.
Дубровский рыбачит.
Вакула в окне маячит.
Случайный прохожий над Таней смеётся дико: последняя дура — взяла, потеряла мячик. Теперь и беда скоро кончится, погляди-ка.

Наталья Захарцева.